Известно, что жизнь богаче и сложнее любых ее интерпретаций. Шутливое выражение “Жизнь такова, какова она есть и больше никакова” отражает сложности в отношениях между различными толкованиями жизни и реальности. Часто это конфликтующие толкования. Любая интерпретация представляет собой частную точку зрения и имеет под собой частные знания и интересы. Однако нередко частное знание выдается за объективное, а частный интерес - за всеобщий. Более того, существует даже ремесло или, если угодно, искусство, состоящее в том, чтобы устраивать такие подмены и смещения с безусловной выгодой для себя. Называется оно политикой. Об одном из таких “произведений” и хотелось бы порассуждать.
В политической риторике некоторых выступлений последнего времени появилось слово “ассимиляция”. По всей видимости, ему отводится ключевая роль в репрезентации “национальной трагедии” и, соответственно, в мобилизации “народа” на определенные действия. Драматический пафос “народных трибунов” доносит до слушателей свежие социологические сводки о состоянии национального самосознания в народе. Оказывается, не все буряты считают себя бурятами. Это, конечно, больше походит на парадокс, и здесь просто-напросто, согласно всем научным нормам, необходимо было выяснить природу этого парадокса, т.к. чаще всего подобные недоразумения - заурядный плод околонаучного дилетантства или ошибки, от которой никто не застрахован. В таких случаях обычно подвергаются перепроверке все социологические процедуры проведенного исследования, а само исследование проводится вторично. Но это все - нормы научные, так сказать, научная рутина. И если в рамках науки происходит действительно что-то экстраординарное (а данный парадокс национальной самоидентификации, вероятно, был бы именно таковым), то народ узнал бы об этих странностях национальной жизни из уст потрясенных социологов. Однако… молчит наука. Зато вовсю солируют национально озабоченные, чуждые ученых комплексов политики. И судя по молчаливому согласию совокупной аудитории этих политиков, это слово наряду с другими (например, слово “консолидация”) есть та самая курица, которая обещает им приносить золотые яйца политического капитала. Однако есть основания сомневаться в чистоте как происхождения этого капитала, так и его назначения.
Причем проблема заключается не в честности или нечестности тех, кто эксплуатирует данное понятие - их благородные политические устремления и тексты могут быть совершенно искренними, - а в непроясненности содержания этих понятий и однобокости их толкования. То понимание “ассимиляции”, которое сегодня придает политическую возбужденность одним и вызывает смутное беспокойство у других, представляет собой лишь одну из возможных версий понимания происходящих общественных изменений. И оно связано с определенными представлениями о бурятском народе как социальной реальности. На мой взгляд, налицо конфликт между усложняющейся реальностью культурных и социальных процессов в современном бурятском этносе, с одной стороны, и архаичностью представлений об этой реальности, с другой.
Это несоответствие вовсе не случайно, оно есть закономерный результат нашей многолетней, несколько однобокой практики интеллектуальных и духовных инвестиций в познание и популяризацию следов прошлого, следов жизнедеятельности предков. Это и хорошо, и плохо. Хорошо настолько, насколько хорошо знать свою историю, свои корни; и плохо настолько, насколько плохо слепым щенком мыкаться по закоулкам современности, то и дело шарахаясь в страхе перед мифическими угрозами, не умея рационально объяснить происходящее вокруг и внутри себя.
Между тем этнический опыт проживания в условиях индустриального общества среди прочего выражается и в социокультурном, духовном усложнении сообщества. Говоря о современных бурятах, их культурном лице, мы имеем дело с подвижным и многообразным явлением, а отнюдь не с неким вневременным этническим монолитом. Как ни странно, но этот объективный и сам по себе банальный факт еще требует реабилитации и легитимации, иначе говоря, требует некоторых политических и духовных усилий для того, чтобы он стал привычным фактом сознания каждого, фактом нашей сегодняшней жизни.
Когда некоторые политики, нисколько не смущаясь, публично заявляют, что они выражают позицию всего бурятского народа, то, мягко говоря, они не правы. Не правы, потому что это в принципе невозможно, учитывая указанные процессы. Однако, с другой стороны, наше общество пока еще далеко от состояния четкой структурированности: проблематичен, главным образом, так называемый “средний класс”, его полноценная социально-политическая реальность и энергия - основа гражданского общества. И потому пока еще возможны мнимые образы этого общества и их политическая эксплуатация. Как долго это будет происходить, не в последнюю очередь зависит от разворотливости местных специалистов по социальным наукам. На сегодня, к сожалению, во влиянии на общественное мнение политики доминируют “однозначно”.
Социокультурное расслоение и усложнение бурятского этноса можно видеть прежде всего в том, как сегодня распределяется среди бурят само приятие ценностей и реалий индустриального общества, среди которых не последнее место занимает и способность или привычка жить в интернациональной среде. Здесь мы имеем весьма широкий спектр, на одном полюсе которого - люди, живущие в основном в сельской местности, т.е. преимущественно в мононациональной среде и лишь от случая к случаю контактирующие с другими типами сообществ; а на другом - люди, в третьем и даже четвертом поколении являющиеся горожанами. Несложно предположить, что это не просто внешнее, несущественное различие, а наоборот, глубокое и существенное. Различия, начиная от образа жизни и кончая эстетическими вкусами и предпочтениями. Разумеется, это разнообразие должно выражаться и в разнообразии политических ориентаций.
При том, что буряты, естественно, являются единым народом, важно подчеркнуть, что внутренние социокультурные различия - это ни в коем случае не результат некой негативной ассимиляционной политики, разрушившей патриархальную органичность и солидарность народа, как это преподносится ретивыми защитниками этнических интересов, а общественное состояние, соответствующее индустриальной цивилизации. Как бы к ней при этом не относиться. Поэтому рассматривать внутриэтнические различия как препятствие на пути к приснопамятной первородной солидарности соплеменников - значит, не понимать ситуации современности, не понимать, что эти различия должны являться сегодня условием любой деятельности в обществе, в том числе и условием достижения политической консолидации внутри нации или этноса. Подчеркиваю, политической, т.е. такой консолидации, которая предполагает изначальное различие по разным позициям и достигается в результате переговоров. Что касается социологического “открытия” так называемой ассимиляции и политической истерии, нагнетаемой вокруг нее, то это не более, чем курьез политизированного сознания. Озабоченность в обществе должна вызывать не мифическая угроза ассимиляции, а политические спекуляции на отсутствии в обществе знаний о происходящих фундаментальных событиях в жизни современных этносов, а также их практических следствиях.
Как неизбежны глобальные экономические, общественные и прочие изменения, так неизбежны различия в их оценке. И везде, где происходят аналогичные процессы, в обществе появляются свои ортодоксальные традиционалисты-фундаменталисты, приверженцы традиционной старины, с одной стороны, и модернизаторы, приветствующие обновление, с другой. На фоне этих двух конкурирующих идеологий и разворачиваются сегодняшние игры бурятских политиков. Игры, смысл которых в одном - сформировать определенное массовое представление о происходящих изменениях в обществе и культуре, а также соответствующее массовое настроение. Или это будет страх и трепет с неизменным ожиданием спасителя, или же это будет реализм и оптимизм, связанный с открывающимися возможностями. Но здесь имеется одна любопытная особенность. Дело в том, что политики, исповедующие традиционализм, явно доминируют над своими визави. Во всяком случае, на первый взгляд. Более того, последние вообще существуют в некоем виртуальном состоянии. Ведь до сих пор мы не наблюдали какой-нибудь последовательной, программной критики проявлений современного национализма в республике. Впрочем, кто и что сегодня может противопоставить местному националистическому поветрию? Какие политические ценности, идеи, чья политическая воля, в конце концов, составят здоровую альтернативу этому явлению? Во всем мире противников национализма объединяют ценности демократии и либерализма. В наших же политических кругах люди пока далеки от них: на фоне экономических и социальных проблем националистические предрассудки масс пока проще использовать в собственных политических и даже экономических (судя по характеру статьи Неретиной Л. “Театр абсурда”, опубликованной в майском номере газеты УПБФ) интересах, чем способствовать их искоренению.
И последнее, о чем хотелось бы сказать. Задача общественной науки, в связи со сказанным, видится не столько в том, чтобы включиться в конкуренцию с политиками, претендуя на истинность толкования явлений и процессов, сколько в том, чтобы лишать возможности кого бы то ни было (неважно: политиков или самих ученых) навязывать ложную однозначность таких толкований в общественном сознании и мобилизовать под свои политические цели сторонников таким способом (как в случае с “устрашающей” ассимиляцией). Сам факт наличия такой практики в обществе по сути есть вызов обществоведам со стороны политиков. А вызовы требуют ответов.
